В России к началу полномасштабной войны сформировался один из самых развитых цифровых рынков: быстрый мобильный интернет, дешевые безлимитные тарифы, масса зарубежных решений и сервисов. Санкции и боевые действия почти не задели крупнейшие IT‑компании, но из страны уехали тысячи квалифицированных специалистов, а в самой сети начались блокировки — от социальных сетей и игровых сайтов до периодических отключений связи в приграничных регионах.
К 2026 году государство резко ужесточило интернет‑политику: стали тестировать «белые списки» доступных ресурсов, ограничили работу телеграма и множества VPN‑сервисов, в том числе тех, которые активно использовали российские разработчики. Журналисты поговорили с пятью сотрудниками IT‑сферы из московских компаний, чтобы узнать, как они оценивают происходящее с российским интернетом и как видят свою работу в новых условиях.
Текст содержит обсценную лексику.
Имена героев изменены из соображений безопасности.
«Мы общаемся как попало, а телеграм держится на личном VPN»
Полина
проджект‑менеджер в федеральной телеком‑компании
На работе вся оперативная коммуникация у нас годами шла через телеграм, никаких официальных запретов на него не было. Формально положено пользоваться электронной почтой, но это неудобно: не видно, прочитано ли письмо, ответы приходят медленно, с вложениями постоянно возникают сложности.
Когда начались серьезные проблемы с телеграмом, нас в спешке попытались пересадить на другой софт. У компании есть собственный корпоративный мессенджер и сервис видеозвонков, но приказа общаться только там так и не появилось. Более того, запретили кидать в этот мессенджер ссылки на рабочие пространства и документы: он считается недостаточно защищенным, нет гарантий тайны связи и сохранности данных. Абсурд, учитывая, что это наш официальный инструмент.
Сам мессенджер работает плохо. Сообщения могут доходить с большим лагом, функционал урезан: есть чаты, но нет каналов, как в телеграме, не отображается факт прочтения сообщений. Приложение тормозит: клавиатура перекрывает половину окна, последние сообщения не видно.
В итоге общаемся кто во что горазд. Старшие коллеги сидят в Outlook, что крайне неудобно. Большинство по‑прежнему держится за телеграм. Я тоже им пользуюсь и постоянно прыгаю между VPN‑сервисами. Корпоративный VPN не помогает запустить телеграм, поэтому, чтобы написать коллегам, переключаюсь на личный зарубежный сервис.
Разговоров о том, чтобы как‑то системно помогать сотрудникам обходить блокировки, я не слышала. Скорее, чувствуется тренд на полный отказ от запрещенных ресурсов. Коллеги реагируют на это иронично, как на очередной «прикол». А меня и сама ситуация, и это легкомысленное отношение вокруг выматывают. Иногда кажется, что я одна воспринимаю происходящее всерьез и одна вижу, насколько сильно ужесточились ограничения.
Блокировки усложняют все: доступ к информации, связь с близкими. Появляется ощущение, будто над тобой нависла серая туча, и поднять голову уже трудно. Пытаешься адаптироваться, но страшно, что в итоге просто сломаешься и смиришься с новой реальностью.
Про планы обязать сервисы блокировать доступ пользователям с VPN и отслеживать, какие именно сервисы они используют, я слышала лишь вскользь. Новости сейчас читаю поверхностно: погружаться в них морально тяжело. Постепенно приходит понимание, что приватность исчезает, а повлиять на это ты не можешь.
Остается только надежда, что где‑то существует «лига свободного интернета», которая уже разрабатывает новые инструменты обхода ограничений. Когда‑то в нашей жизни не было никаких VPN, затем они появились и долгие годы спасали. Хочется верить, что для тех, кто не готов мириться с тотальным контролем, появятся новые способы скрывать трафик.
«Полностью запретить VPN — все равно что вернуться к гужевому транспорту»
Валентин
технический директор московской IT‑компании
Еще до пандемии российский интернет развивался стремительно. Использовали массу зарубежных решений, работали десятки вендоров. Скорости были впечатляющими не только в Москве, но и в регионах. Мобильные операторы дошли до безлимитных тарифов по очень низкой цене.
Сейчас картина иная: сети деградируют, оборудование стареет, своевременно не меняется, поддержка слабеет. Развивать новые сети и расширять покрытие проводного интернета становится сложно. На этом фоне блокировки связи из‑за угрозы беспилотников только усугубляют ситуацию: когда мобильную связь глушат, альтернативы нет, и люди массово проводят домой кабельный интернет. Операторы завалены заявками, сроки подключения растут. Я, например, уже полгода не могу провести интернет на дачу.
Для бизнеса все эти ограничения прежде всего бьют по удаленной работе. В пандемию многие компании поняли, насколько это удобно и выгодно: не нужно содержать большие офисы. Сейчас же периодические отключения интернета заставляют возвращать сотрудников в офисы, арендовать площади — расходы растут.
Наша компания маленькая, вся инфраструктура — собственная: не арендуем чужие сервера и не пользуемся внешними облачными мощностями. Поэтому очередные кампании по блокировке VPN воспринимаю спокойно. VPN — это не один‑единственный сервис, а технология. Полностью запретить ее — как отказаться от автомобилей и пересесть на телеги. Банковские системы, сеть банкоматов, платежные терминалы — огромное количество критичных процессов построено на тех же протоколах. Если одномоментно заблокировать все VPN, финансовая инфраструктура просто остановится.
Реалистичнее выглядят точечные блокировки отдельных сервисов и протоколов. Но за счет того, что мы используем собственные решения, рассчитываю, что бизнесу удастся этого избежать.
Что касается «белых списков», сама идея с точки зрения безопасности логична: формировать перечень доверенных ресурсов и обеспечивать им устойчивый доступ. Однако механизм включения туда компаний сейчас непрозрачен. В списке — ограниченное число организаций, что порождает нездоровую конкуренцию: одни банки получают привилегии, другие остаются за бортом. Нужны понятные правила и минимизация коррупционных рисков.
Если компания сможет попасть в «белый список», ее ресурсы тоже окажутся в зоне гарантированного доступа: сотрудники подключатся к корпоративной инфраструктуре и через нее — к нужным для работы зарубежным сервисам. Сами иностранные площадки туда, очевидно, включать не будут, поэтому полностью отказаться от выхода за рубеж через VPN бизнес вряд ли сможет.
К ужесточению ограничений я отношусь прагматично: на любую проблему можно найти техническое решение. В момент, когда у большинства пользователей телеграм начал работать с перебоями, мы были к этому готовы и сумели сохранить сотрудникам стабильный доступ — просто заранее придумали схему обхода.
Часть мер я понимаю: например, ограничение связи в зонах риска дроновых атак. Без этого атаки могли бы быть массовее. Блокировки ресурсов с явно экстремистским контентом логично вписываются в текущую реальность: государство пытается не допустить влияния радикальных организаций.
Но блокировки крупных платформ вроде видеохостингов и социальных сетей вызывают вопросы. На них действительно может быть нежелательный контент, но одновременно там сосредоточено огромное количество полезной информации. Вместо тотального запрета разумнее было бы конкурировать за аудиторию, продвигая собственную позицию на тех же платформах.
Инициативы ограничивать доступ к сервисам на устройствах с включенным VPN кажутся особенно спорными. В моем телефоне VPN‑клиент нужен для подключения к рабочей инфраструктуре, а не для обхода блокировок. Но с формальной точки зрения такой трафик ничем не отличается. Непонятно, как различать «хороший» и «плохой» VPN.
Бизнесу нужны понятные, заранее опубликованные списки разрешенных клиентов и протоколов, а не запреты «задним числом». Если бы сначала предлагали рабочие альтернативы, а уже затем отключали остальное, общество восприняло бы ограничения спокойнее.
«Я живу в России, но работаю на бигтех — и новые ограничения почти не замечаю»
Данил
фронтенд‑разработчик в крупной технологической компании
Текущее ужесточение контроля над интернетом для меня не стало сюрпризом. Многие государства стремятся строить собственные суверенные сегменты сети. Китай пошел этим путем раньше других, сейчас похожие процессы идут в России, и, вероятно, в ряде других стран. Желание властей взять под полный контроль интернет внутри границ выглядит ожидаемым.
Это раздражает: блокируются привычные сервисы, отечественные аналоги пока далеки по качеству, рушатся выработанные за годы пользовательские сценарии. Если когда‑нибудь удастся создать полноценные замены, ситуация станет терпимой. В стране достаточно талантливых программистов, вопрос только в политической воле.
На мой рабочий процесс последние блокировки почти не повлияли. Телеграм в компании не используется вовсе: у нас собственный мессенджер, в котором и чаты, и каналы, и ветки обсуждения, и множество кастомных реакций — примерно как в западных корпоративных сервисах. На телефоне приложение работает не идеально плавно, но на компьютере — без нареканий.
В компании изначально исповедуют принцип «пользоваться своим», поэтому разработчикам безразлично, доступен ли телеграм. Часть западных нейросетей открыта нам через корпоративные прокси, но продвинутые инструменты вроде некоторых ИИ‑агентов для написания кода под запретом службы безопасности: есть опасения утечки исходников.
Взамен активно развиваются собственные языковые модели, которые мы регулярно тестируем и внедряем. Новые версии появляются чуть ли не каждую неделю. Видно, что многие идеи заимствованы у зарубежных решений, но конечный результат вполне рабочий.
Как обычному пользователю мне, конечно, неудобно постоянно включать и выключать VPN. У меня нет российского гражданства, поэтому происходящее воспринимаю скорее как бытовую проблему, чем как личную политическую трагедию.
Сложнее всего стало поддерживать связь с родственниками за рубежом. Чтобы просто созвониться с мамой, приходится вспоминать, какие службы еще работают, где разрешены звонки, что сейчас не заблокировано, настраивать обходы. Говорят, надежнее всего общаться в отечественных мессенджерах, но их не спешат устанавливать: людей пугает возможная слежка. Я к этому отношусь проще: в современном мире почти все приложения собирают данные.
В России стало заметно менее комфортно, но мне трудно представить, что именно уровень интернет‑цензуры станет решающим мотивом для отъезда. В повседневной жизни я в основном пользуюсь инфраструктурными сервисами и рабочими инструментами, которые трогать в ближайшее время никто не собирается.
«Методички по борьбе с VPN не стыкуются с реальностью»
Кирилл
iOS‑разработчик в крупном российском банке
В нашем банке курс на технологическую независимость взяли еще в 2022 году: максимально отказались от зарубежного софта, который перестал официально поддерживаться в России. Значительную часть внутренних сервисов переписали под собственные решения, например системы сбора и отправки метрик. Там, где рынок монополизирован, как в случае с продукцией Apple, пришлось подстраиваться под внешние правила — альтернатив просто нет.
Блокировки популярных VPN‑сервисов напрямую нас почти не затронули: корпоративная сеть использует собственные протоколы. Массового сценария «проснулись — никто не может подключиться к рабочему VPN» пока не было. Гораздо заметнее оказались эксперименты с «белыми списками» в Москве: можно было выехать из дома и внезапно остаться без связи.
Формально компания ведет себя так, будто ничего кардинально не изменилось: никаких новых инструкций на случай отключений, никаких массовых переводов с удаленки в офис. Телеграм для внутренней коммуникации запретили еще несколько лет назад: в один день всем велели перейти на корпоративный мессенджер, заранее предупредив, что продукт «сырой» и придется потерпеть. Его дорабатывают до сих пор, но ощущения привычного удобства нет.
Часть сотрудников, опасаясь тотального контроля, покупает дешевые Android‑смартфоны специально под корпоративные приложения. В ходу конспирологические версии о прослушке. С технической точки зрения, особенно в экосистеме iOS, подобные страхи во многом преувеличены, но люди предпочитают подстраховаться.
Известная методичка, где предлагается в несколько этапов определять использование VPN на устройствах пользователей и при необходимости ограничивать доступ к приложениям, выглядит плохо реализуемой. Архитектура iOS закрыта; разработчику доступен ограниченный набор инструментов, который не позволяет надежно отслеживать, какие именно программы установлены и какой трафик они шифруют. Реально выполнить все требования инструкции на этой платформе невозможно.
Идея блокировать приложения просто из‑за факта включенного VPN особенно проблемна для банковского сектора и для людей, живущих за границей. Как отличить клиента, который действительно находится в другой стране и пытается законно воспользоваться своими деньгами, от пользователя российского IP с активным VPN‑сервисом? К тому же многие VPN уже поддерживают раздельное туннелирование, когда отдельные приложения выводятся в интернет без шифрования, а остальные идут через защищенный канал.
Я скептически отношусь к попыткам «выключить» VPN тотально. Технические средства противодействия и так находятся на пределе возможностей: это дорого, ресурсоемко и все равно дает сбои. На этом фоне перспективы повсеместного внедрения «белых списков» выглядят куда реалистичнее — и именно поэтому пугают сильнее. Ограничить доступ только к заранее одобренным ресурсам технически проще, чем постоянно расширять список блокировок.
Есть надежда, что самые сильные инженеры, способные реализовать подобные системы цензуры, предпочли не участвовать в таких проектах и уехали. Но, возможно, это лишь попытка смотреть на ситуацию через розовые очки.
«Если запустят „белые списки“ по‑крупному, я, скорее всего, уеду»
Олег
бэкенд‑разработчик в европейской компании, работает удаленно из Москвы
Я очень болезненно переживаю сворачивание свободного интернета — от трансформации крупнейших IT‑компаний до масштабных государственных инициатив по контролю и слежке. То, чем в последние годы занимается регулятор связи, пугает не только внутри страны: это создает опасный прецедент для других государств. Все меньше верится, что где‑то свободы в сети будет становиться больше.
Работать из России на зарубежную компанию становится все сложнее. Мой рабочий VPN использует протокол, заблокированный внутри страны. Запустить поверх него еще один клиент, а потом включить корпоративный доступ — нельзя, приложения просто не стыкуются. Пришлось срочно покупать новый роутер, ставить на него собственный VPN и только через него подключаться к рабочему. Фактически я выхожу в интернет через два туннеля подряд.
Если режим «белых списков» начнут применять широко, моя схема перестанет работать: внешние ресурсы окажутся недоступны на уровне провайдера, и удаленная работа станет невозможной. В таком случае, вероятнее всего, придется уезжать.
Российский бигтех, на мой взгляд, за последние годы сильно изменился. Многие специалисты, для которых ценности свободного интернета были принципиальны, ушли, а ключевые активы перешли в другие руки. Крупные платформы по‑прежнему впечатляют техническим уровнем и сложностью задач, но тесное переплетение бизнеса с государством отбивает желание связывать с ними карьеру.
Рынок связи тоже крайне концентрирован: несколько крупных операторов контролируют основные «рубильники», и управлять ими сверху относительно просто.
На фоне ухода международных компаний, которые когда‑то считались витриной российского IT‑рынка, стало понятно, что многие из тех, кто создавал успешные продукты мирового уровня, не готовы мириться с перспективой жить и работать в условиях нарастающей цензуры.
Особенно тревожат растущие технические возможности регулятора: обязательная установка оборудования для фильтрации трафика у провайдеров, дорогие инфраструктурные проекты, расходы на которые в итоге перекладываются на пользователей. По сути, люди платят за то, чтобы за ними могли следить и при необходимости ограничивать доступ к информации.
Сейчас появляются системы, позволяющие в любой момент включить режим «белых списков»: доступ остается лишь к заранее одобренным ресурсам, а все остальное оказывается за барьером. Обойти это сложно, но пока еще возможно с помощью менее распространенных протоколов и собственных VPN‑серверов за рубежом. Стоимость такой инфраструктуры невелика и по силам даже отдельным пользователям, не говоря уже о небольших сообществах.
Важно делиться такими знаниями и помогать окружающим сохранять доступ к относительно свободному интернету. Цель жестких ограничений — сделать так, чтобы большинству населения обход блокировок был просто недоступен или слишком сложен. Если доступ к альтернативным каналам информации сохраняется только у меньшинства, сила свободного обмена идеями резко падает.
