После начала масштабных блокировок и ужесточения борьбы с VPN‑сервисами критику в адрес властей стали высказывать и те, кто прежде избегал любых публичных конфликтов с государством. Многие впервые со времени полномасштабной войны с Украиной всерьез задумались об эмиграции. Старший научный сотрудник Берлинского центра по изучению России и Евразии, политолог Татьяна Становая полагает, что нынешняя конфигурация власти в России впервые за последние годы приблизилась к черте внутреннего раскола. По ее мнению, силовой курс на тотальный контроль над интернетом вызывает раздражение в технократической и политической элите и может иметь для режима непредсказуемые последствия.
Крушение привычного цифрового уклада
Сигналов, что у действующей политической системы нарастают внутренние проблемы, накопилось много. Общество давно привыкло к постоянному расширению запретов, но в последние недели новые ограничения вводятся с такой скоростью, что к ним не успевают адаптироваться даже лояльные граждане и бизнес. При этом они все глубже затрагивают повседневную жизнь практически каждого.
За два десятилетия люди в России привыкли к удобной цифровизации: несмотря на элементы «цифрового ГУЛАГа», множество услуг и товаров стало доступно быстро и в приемлемом качестве. Даже военные ограничения сначала не затронули эту сферу радикально: запрещенные соцсети не были массовыми, популярные сервисы продолжали использовать через VPN, а мессенджерская аудитория просто перераспределилась между приложениями.
Однако менее чем за несколько недель этот привычный цифровой мир начал рассыпаться. Сначала последовали затяжные сбои мобильного интернета, затем блокировка Telegram с переводом пользователей в государственный мессенджер MAX, а теперь под ударом оказались и VPN‑сервисы. Официальная пропаганда стала говорить о преимуществах «цифрового детокса» и «живого общения», но такая риторика явно не находит отклика в обществе, которое давно живет в глубоко цифровизированной среде.
Политические последствия происходящего не до конца понимают и внутри самой власти. Инициатива по ужесточению контроля над интернетом исходит от силовых структур, у нее нет полноценного политического сопровождения, а исполнители из профильных ведомств часто сами скептически относятся к новым запретам. Над всей этой конструкцией — президент, который мало разбирается в технических нюансах, но в целом одобряет линию силовиков, не углубляясь в детали.
В результате ускоренный курс на интернет‑запреты сталкивается с осторожным саботажем на нижних этажах власти, вызывает открытое недовольство даже среди лоялистов и усиливает тревогу бизнеса, порой переходящую в панику. Общее раздражение подогревают регулярные и масштабные сбои: операции, которые вчера казались элементарными — например, расчеты банковской картой, — внезапно оказываются невозможны.
Кто именно ответственен за технические провалы, еще предстоит разбираться специалистам, но средний пользователь видит лишь итог: интернет нестабилен, сообщения и видео не отправляются, связи нет, VPN постоянно «падает», оплата картой не проходит, снять наличные трудно. Сбои со временем устраняют, однако недоверие и страх остаются.
Все это происходит на фоне нарастающего общественного недовольства всего за несколько месяцев до выборов в Государственную думу. Вопрос стоит не в том, добьется ли власть нужного результата, а в том, как провести голосование без сбоев и потери управляемости, когда информационный нарратив перестает быть контролируемым, а ключевые рычаги реализации непопулярных решений оказываются в руках силовиков.
Кураторы внутренней политики объективно заинтересованы в продвижении мессенджера MAX — и финансово, и политически. Но они много лет привыкали к автономному Telegram с его сложными сетями каналов и негласными правилами игры. Фактически вся электоральная и информационная коммуникация выстроена именно там.
Государственный мессенджер, напротив, прозрачен для силовых структур, как и вся происходящая в нем политическая и информационная активность, тесно переплетенная с коммерческими интересами. Для чиновников и политических операторов переход в MAX означает не просто координацию действий с силовиками, а резкое усиление собственной уязвимости перед ними.
Безопасность в обмен на безопасность
Доминирование силовых структур во внутренней политике — не новое явление, но формально за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок администрации, а не профильные службы ФСБ. При всей неприязни к иностранным сервисам люди, занимающиеся электоральной повесткой, раздражены тем, как реализуется борьба с ними.
Кураторы внутренней политики оказываются заложниками непредсказуемости и потери возможностей влиять на развитие событий. Решения, которые напрямую определяют отношение общества к власти, принимаются в обход их участия. Эту неопределенность усиливает туманность военных планов в Украине и отсутствие ясности в дипломатической стратегии, что лишь увеличивает нервозность элиты.
Подготовка к выборам в таких условиях превращается в лотерею: очередной крупный сбой связи может в любой момент радикально изменить общественные настроения. Никто не знает, пройдет ли голосование в ситуации относительного затишья или на фоне обострения на фронте. Логичным следствием становится дрейф к чисто административному принуждению, при котором идеология и управляемый нарратив уходят на второй план. Это, в свою очередь, сокращает влияние тех, кто традиционно курировал внутреннюю политику.
Война дала силовикам мощный аргумент для продвижения удобных им решений под лозунгом защиты безопасности в самом широком понимании. Но чем дальше, тем отчетливее видно: этот курс все чаще реализуется в ущерб конкретной, «земной» безопасности. Ради абстрактной защиты государства ухудшается положение жителей прифронтовых регионов, бизнеса и самой бюрократии.
Во имя цифрового контроля отключается или ограничивается связь, от которой зависят жизни людей, ожидающих оповещений об обстрелах; затрудняется работа военных, которым нужны устойчивые каналы коммуникации; страдают мелкие предприниматели, неспособные выжить без онлайн‑продаж и рекламы. Даже проведение пусть и несвободных, но убедительных выборов — задача, казалось бы, напрямую связанная с устойчивостью режима, — оказывается второстепенной по сравнению со стремлением установить полный контроль над интернет‑пространством.
Так формируется парадоксальная ситуация, в которой не только общество, но и отдельные части самой власти чувствуют себя более уязвимыми именно из‑за того, что государство непрерывно расширяет полномочия для борьбы с будущими угрозами. После нескольких лет войны внутри системы почти не осталось реальных противовесов спецслужбам, а роль президента все больше превращается в роль наблюдателя, склонного к попустительству.
Публичные заявления главы государства показывают, что силовой блок получил зеленый свет на новые ограничения, но одновременно подчеркивают, насколько далеко президент отстоит от реальных проблем цифровой сферы и не стремится в них вникать.
Тем не менее для самой ФСБ картина тоже неоднозначна. При всем усилении силового влияния политический механизм формально продолжает сохранять довоенную конструкцию: в нем по‑прежнему есть влиятельные технократы, определяющие экономическую политику, крупные корпорации, от которых зависит бюджет, и расширенный внутриполитический блок. Курс на тотальный цифровой контроль проводится без их согласия и вопреки их интересам.
Это ставит вопрос ребром: кто победит в этом противостоянии. Набирающее силу сопротивление со стороны элиты подталкивает силовиков к еще более жестким шагам. Попытки отстоять свои интересы лишь провоцируют новый виток давления и репрессий, направленных уже не только против открытых оппонентов, но и против лоялистов, позволяющих себе публичные сомнения.
Дальнейшее развитие событий зависит от того, вызовет ли усиление давления еще более широкое внутриэлитное сопротивление — и смогут ли силовики с ним справиться. Дополнительную неопределенность создает растущее ощущение, что стареющий лидер не знает, как завершить войну или добиться в ней перелома, слабо ориентируется в происходящем и не желает вмешиваться в работу «профессионалов».
Главным ресурсом президента на протяжении многих лет была воспринимаемая сила. Ослабленный и потерявший контроль лидер перестает быть нужен кому бы то ни было — включая силовой блок. На этом фоне борьба за новую конфигурацию российской власти в условиях войны вступает в активную фазу.
