Изменения в доступе к архивамЯкид?
В делах ФСБ и МВД хранятся материалы о репрессированных, включая протоколы допросов и акты о расстрелах. Доступ к персональным и семейным тайнам ограничен на 75 лет, после чего документы могут изучать не только родственники.
В октябре 2024 года власти разрешили закрывать даже несекретные архивные сведения из‑за возможной угрозы интересам России. В марте 2025 года Росархив утвердил порядок: комиссия готовит заключение, а руководитель ведомства принимает решение. Перечень информации, доступ к которой могут ограничивать, не публикуют.
Как исследователям перестали выдавать дела
С начала сентября 2025 года стало трудно получать дела репрессированных; в отдельных регионах потребовали подтверждения родства, аналогичные ограничения зафиксированы в нескольких субъектах.
Росархив заявил, что комиссия еще не рассматривала конкретные дела и не принимала решений об ограничении доступа, но региональные архивы ссылаются на распоряжения ведомств.
Как пытались обжаловать приказы
Адвокат Владимир Редекоп ведет дела родственников, пострадавших от репрессий, но не всегда может подтвердить родство документами. В 2024 году МВД в Амурской области отказало в копии дела реабилитированного.
Редекоп обжаловал приказ № 38 в Верховном суде. В феврале 2026 года суд признал порядок законным и отказал в иске; решение осталось в силе после апелляции.
Как ограничение доступа применялось ранее: в 2016 году архив ФСБ отказал в выдаче акта о расстреле прадеда; в 2019 году Новосибирский госархив закрыл партийные фонды КГБ и управления внутренних дел — по официальной версии, для проверки документов на секретность.
В 2020 году Новосибирский архив отказал Денису Карагодину в выдаче копий протоколов «Харбинской операции» НКВД: документы касались тысяч лиц, многие из которых были приговорены к расстрелу.
Зачем закрывают прошлое
Администрация президента объясняет меры защитой архивной информации от искажений и использования в интересах недружественных государств. Историки связывают это с пересмотром государственной исторической политики.
Ограничения затрудняют создание книг памяти, проекты вроде «Последний адрес» и попытки выяснить судьбы родственников.
